Литература и творчество братии

Из неизданного

Сэлфи

– Слушай, отче, давай сфоткаемся на память.

Вытягивая вперёд руку с телефоном, одновременно что-то там нажимая, говорит Таран. Перед нами окошко телефона, на котором два еле вмещающихся в этот экран и каких-то выпукло искажённых лица, при этом одно из них, судя по седой бороде, моё. Да… Сэлфи, что бы ни означало это слово, никогда не станет искусством.

– Да нет, давайте я вас нормально сниму.

Включился в творческий процесс мой водитель с другой стороны стола, протягивая руку за телефоном.

– Дай ему телефон, Юра, хоть нормальное фото сделает, а этим ты семью свою напугаешь до смерти, нехорошо это безвинных людей такому испытанию подвергать. Мы всё же христиане, отдай телефон отроку.

– Так, так, смотрим на экран, отец, внимание, глаза, глаза.

Я всё время их прикрываю, либо моргаю. Наконец фото готово – на нас смотрят два улыбающихся лица: одно – бодрое, собранное, предельно выбритое, подтянутого военного лет сорока в форме без опознавательных знаков; другое – священника в мятом, затасканном подряснике, с всклокоченной бородой, лохматой головой и с малиновым, обгоревшим на солнце лицом, то есть моё. Но даже не взирая на последнее, фото, конечно, удалось.

Слегка пошевеливая волосы, нас обдувает лёгкий ветерок. За нашими спинами плещется лазурное южное море, слева за нашей спиной возвышаются, утопая в зелени, живописные, с седыми пробелами скал горы. Лёгкие белые облака красиво оттеняют синеву бесконечного неба. Белизна пары чаек, перекликаясь с белизной облаков, делает пейзаж утончённым.

– Да… Вот это вид, вот это я понимаю. Монахам своим покажу, семье своей, а то не верят, что я на юга езжу. Вот теперь мама утешится. Да такую фотку командир уже не стыдно и жене твоей послать, пусть порадуется за супруга, – смеётся комполка.

– Да её этим не проведёшь.

– Ну и не надо, просто как утешение, ну типа, шутка такая солдатская.

Вид за нами на самом деле такой, что не оторваться, красиво, ничего не скажешь, и снято мастерски. Ну, возможно, единственное, следует добавить, что ветерок лёгкий – это от видавшего виды вентилятора, а пейзаж этот прекрасный, собственно, – фотообои, наклеенные на стене в одном из военных блиндажей на глубине трёх метров под землёй.

Это широченная на весь лес сеть блиндажей разной величины, между ними длинные многометровые подземные переходы. Здесь и жилые блиндажи, и штаб, оружейные, вещевые и продуктовые склады, есть туалеты, душевая, баня, стиральные машины, столовые – солдатская и офицерская. В последней, собственно, мы сейчас и находимся.

Вверху лес, большой, хороший, прямо наш русский лес (что здесь, на СВО, редкость). Тропинки, склоны, кое-где небольшие, прямо шишкинские лесные завалы, пятна солнца на полянках, родник, свет и тень играет в листве на кронах деревьев. Душа должна радоваться, глядя на такое.
Однако поляночки эти скрывают под собой различные блиндажи, а живописные лесные завалы маскируют входы в подземные коридоры, другие блиндажи и прочие подземные помещения, включая капониры, в которые загоняется разная техника и прячутся генераторы. Сети натянуты везде, где может проникнуть сверху дрон, – это антидроновые сети, похожие на рыбацкие или волейбольные. Маскировочные сети, крайне редко, только там, где не разберёшь толком, ну скажем, под теми самыми завалами, прикрывающими вход, и часовых могут быть маскировочные. Такая вот пошла война – масксети теперь наоборот выдают расположение военных на передке, то есть тупо демаскируют.

Здесь целый подземный городок, причём человек неискушённый, если вдруг смог пройти, не заметив блокпост (что невозможно), далеко не сразу понял бы, что это не просто красивый и большой лес, да и понял бы только по сетям. Под нами – передовой пункт управления полка. Там, в глубине, среди жилых блиндажей и протяжённых лабиринтов, в длинном штабном блиндаже круглосуточно ведётся наблюдение и руководство военными действиями.

По всей длине стен штаба – огромные экраны и карты, множество столов с мониторами, за каждым из которых сидит офицер, выполняя свою конкретно задачу. Это и сканирование неба, и управление БПЛА на разных участках, корректировка передвижений военных и техники, управление РЭБом, и многое другое, не вполне мною понимаемое. И всё это на разных участках фронта – всем управляет и координирует комполка. Непрерывно работают рации, телефонные звонки, звучат приказы, доклады, отчёты – работа боевая идёт полным ходом.

В какое время ни зайди – днём или ночью, – штаб работает как улей. Только со временем замечаешь, что офицеры меняют друг друга, хотя кажется, что некоторые там не меняются просто сутками. Мягко говоря, не часто. Так устроены штабы на передовых пунктах управления. Я, например, ничего подобного в таких местах пока не видел, да и не было такого в прошлые годы этой войны – ни в 22-м, ни в 23-м, ни в 24-м и 25-м, уж не говоря про 14-й, или 15-й, и 16-й годы. При этом и сейчас всё постоянно меняется, а военный успех зависит только от личного опыта командира полка. Наш, например, воюет с первых дней войны.

Необычная это война, странная, не бывало такой. Постоянно и по нарастающей меняющаяся, просто радикально различны та, что была в начале, и та, что идёт сейчас. И горе тому командиру (а вернее – его бойцам), который не успевает вовремя измениться и приспособиться к текущим переменам и новым условиям ведения боя. Примеры этому – на каждом шагу, и это трагические примеры. При этом талантливые офицеры (и такие есть) умудряются измениться на секунду раньше наступления этих перемен и спасают многих.

Да, подумать страшно – через несколько месяцев заканчивается четвёртый год войны, а война эта становится всё более опасной, всё более коварной и нечеловеческой во всех смыслах, какие только могут прийти в голову. Черствеют сердца, удивительный героизм наших мальчишек становится привычным, отчёты о потерях – будничными.

– Юр, как там Алексей, вытащили парня?

– Пока нет, отец, молчит он.

Я не знал этого бойца. Случайно зашёл в штаб – там у всех внимание на экран, трансляция с мавика – дрона-наблюдателя. Ситуация складывалась трагическая. Нашего штурмовика завели на передок. Сейчас не ходят ротами, заводят по одному, по двое, редко тройками, так накапливаются и потом выполняют свои штурмовые задачи. Короче, наши завели одного, укропы сразу засекли, ну и тут же по нему начали работать дроны со сбросами. Разрыв за разрывом. Тому деваться некуда, в какие-то углубления пытается забиться – и не получается, у укропов их разведчик висит, им так же всё видно.

Изображение у нас хорошее, смотришь – сердце разрывается за парня, и не сделать ничего. Наши корректируют по рации, насколько возможно, его движение, предупреждают о дронах, но территория совершенно открыта, так называемая открытка. Боец пытается забиться в какое-нибудь углубление, но тщетно. Укропы сбросами отработали, после чего запускают несколько камикадзе, и тоже разрыв за разрывом. Тот пытается увернуться – и никак. Однако даже нам видно, что уже ранен. Господи, помилуй!

Тут же в штабе начинаю молиться, а глаза на экран. Снова сброс, разрыв, облако дыма, но через минуту выползает наш боец, успевает ещё и отвечать по рации. Да, уже зацепило, и как следует, говорит: «Я – триста». Наконец накрывает его прямым попаданием эфпивишка, дымом заволокло всё, и движения никакого, рация молчит.

– Всё, – звучит голос командира, – не отвечает, похоже, двести.

– Нет сил на это смотреть. Пошёл в часовню молиться. Как его зовут?

– Алексей.

– Принято.

Бегу в часовню. Есть у нас, тоже на трёхметровой глубине. Только-только освятил. Молитва на войне особенная. Перед иконочками упал – Господи, помоги, услышь, что же это такое? Жалко мальчишку, помоги! – И сразу за чётки. Не знаю, сколько времени молился. Поднимаюсь, иду в штаб.

– Ну что там?

– Без изменений, отец. Радейка работает, он не отвечает. По ходу, двухсотый, ничего не поделаешь.

Как-то обидно стало – не слышит меня Господь. Да и по делом мне, грешнику. Но мой долг – молиться. И снова бегу в часовню:

– Господи, не моих ради молитв, а матери этого штурмовика, всех бойцов, мои там монахи молятся, услыши, Господи!

До темноты просидел в часовне. Иду по переходам в свой блиндаж. По пути заглядываю в штаб – там работа кипит. Комполка на месте, так и не выходил, когда он отдыхает – непонятно. На мой вопросительный взгляд говорит:

– Всё так же, отец. Его самого не видно. Темно, туман, тепляк на мавике неважный. Рация молчит. Жалко бойца, хороший штурмовик был, но что тут поделаешь?

Хорошенькое дело – тепловизор на мавике, видите ли, барахло. А это вообще-то разведка. У укропов камикадзе с тепловизорами высшего уровня, лично смотрел в трофейный. А у нас мавик-разведчик почти без глаз ночью, хотя в некоторых местах и таких нет. Однако что на войне бесполезнее всего, так это роптать. Иду в свой блиндаж молиться, хоть и дрянной – да монах. Ну и отдохнуть надо немного. Утром свои задачи: с бойцами надо беседовать, потом молебен буду служить, потом бойцов исповедовать, причащать – как и вчера и позавчера. А успеть надо до завтрака, потом все разбегутся по задачам – война, служба.

На утро после службы иду в офицерскую столовую. Комполка там, увидел меня и сразу:

– Слушай, батюшка, отозвался Алексей сегодня. Живой! Ноги обе перебило, без сознания был, но пришёл в себя. Зажгутовался, перевязался. Теперь нормально отвечает. Работаем, как его вытащить. Там же открытка, всё просматривается, простреливается. Только высунься – и пацанов покрошат, и его добьют. Будем как-то решать. Работаем по нему, отче, работаем.

Да, дела… Вот теперь оказывается, проползти ему надо с километр, чтобы парни наши смогли его эвакуировать. Проползти в данном случае – далеко не простое дело. Днём по открытке с перебитыми ногами, по этим колючим кочковатым полям, где никакого укрытия. Слава Богу, погода испортилась с ночи – всё затянуло, видимость никакая, и дождь начал накрапывать. Благоприятная, для нас, погодка, а так ни о каком продвижении и речи быть не могло.

При этом моё время в этом полку истекло. У меня пять мест, куда мне невозможно не заехать, а здесь, на передовом пункте управления, мы были уже пятый день. Всех бойцов, кто хотел – а это человек восемьдесят, – постепенно исповедал и причастил. За один раз никак – у всех свои задачи, и так-то некоторые с постов, с автоматами в брониках (товарищи их не надолго подменяют), иначе нет возможности. Ну, короче, здесь моя задача была выполнена, и надо было ехать дальше. Время не ждёт. Да и погодка – задержись лишний час – и не проедешь, а это означает зависнуть на пару-тройку дней, что недопустимо. Нас сегодня ждали в медбате, оттуда – на тыловой ПУ и дальше по своей линейке.

Быстро собираемся. Едем. Дождик слабенький, но идёт. А грязь украинская – это особый разговор. Уазик наш военный уже таскает из стороны в сторону, не разгонишься. Благо что небо всё заволокло, и укропы с дронами разгуляться не могут. Хотя пару раз всё же заскакивали мы в заросли, отсиживались, пережидая дроновые налёты. Слава Богу, погода ухудшалась, и еле-еле, но добираемся-таки до ТПУ (тылового пункта управления). Там все задачи свои всегдашние решаем, бойцов как раз было не много, и спускаемся, надо сказать, уже с большим трудом, вниз на КП, где оставили наш Ларгус.

Однако дорога раскисла просто катастрофически. Колёса мгновенно забило, да так, что не проворачиваются. Бойцы на уазике берут на буксир. Легковушка наша тащится юзом, грязь блокирует колёса напрочь. Наконец, при очередной попытке включить скорость, что-то там сорвалось в коробке передач. Теперь машина обездвижена в принципе. Как следствие, видавшему виды уазику не под силу оказалось бороться одновременно с грязью и тянуть юзом совершенно безжизненный жигулёнок. Сколько могли, тянули. Наконец уазик выдохся, зарылся в грязи и заглох, как и все уазики на белом свете.

– Нет, отцы, не получится. Самим будет проблемно выгрести, а с вами – нереально. Сейчас по тутке Урал вызовем, тот вытащит без проблем.
Тутка – это рация такая, местного значения. Урал всё же нашёлся, хотя были сомнения. Так что дальше поволокли нас трёхосным здоровенным грузовиком. Хорошо, водила попался знакомый и тащил нас бережно. Так-то военный Урал дёрнет, если как следует, – оторвёт половину Ларгуса нашего и не заметит толком. До асфальта оставалось километров десять. Так юзом и тащили. Устали, умотались, но до асфальта добрались. А там боец наш дотянул нас на буксире до первого посёлка, где нашли мойку и умельца, который починил коробку передач.

Наутро наконец дозвонились до Тарана. Вытащили, говорит, наши Алексея. Прополз он этот километр с перебитыми ногами по заминированной открытке, по грязище, колючкам и кочкарям. Добрался к утру, по серому и по туману, до места, где его наши подхватили. Очухались укропы, подняли дроны. Да только погода была на нашей стороне, и пацаны выволокли его под обстрелом. Кого-то ранило из них, вроде не сильно. Но Лёшку прямо теперь эвакуируют в госпиталь. Мы выдохнули. Давно так не переживали за ребят. Неужели так только и может теперь в наших очерствевших сердцах ожить сострадание?

Кстати сказать, бойцы, которые нас сопровождали – Швед, позывной у одного, у другого – Архангел, – на обратном пути попали под укроповские дроны. К этому времени небо стало проясняться, при этом грязища становится только более густой. Машину таскает, как по мылу, скорости не набрать. А тут целый рой эфпивишек – опомнились хохлы. Швед по газам, машина из стороны в сторону, по густой скользкой грязи, перескакивая то и дело через колею. Архангела швыряет по всему кузову – не схватить дробовик, не прицелиться. РЭБ слабенький, разрывы со всех сторон. В общем, масса впечатлений осталась от поездки, далеко не у нас одних. Что как-то не успокаивало.

Прошло два месяца. Заканчивается осень. Я в следующей командировке и опять в полку у нашего Тарана. Сидим снова в офицерской столовой, у тех самых фотообоев.

– Юрий, помнишь, как сэлфи здесь делали, потом ещё нас водила мой на нормальное фото снял?

– Конечно, помню, отец. И сэлфи, и фотки те остались.

– Слушай, а как там Алексей наш, которого тогда с перебитыми ногами вытаскивали, потом всё-таки эвакуировали? Как он, что врачи говорят?

– Он двести, отец. Погиб при эвакуации от переохлаждения, не доехал до госпиталя.

– Как погиб? Какое переохлаждение? Здесь же ещё жара была.

– Да вот так. Две ночи он в грязи лежал, а по ночам уже реально холодно было, да туман, дожди, вспомни. Это же тяжёлый трёхсотый. Вот и переохладился. Наши медики так сказали.

Отслужил панихиду. Да, удивительного мужества был этот юноша. Через такие испытания прошёл – и погиб на пути в госпиталь. Долго не хотелось уходить из часовни после панихиды. Сидел, молился, словно не мог смириться. Даже страшно стало. Но собрался с духом, отслужил молебен о здравии наших раненых бойцов, да и всех воинов державы Российской.

Через какое-то время снова захожу в штаб. Там ситуация, похожая на ту, что мы описывали. Теперь только двоих, так же молодых бойцов, вывели на передок. Но нацики засекли и начали долбить сбросами. Так же трансляция с нашего дрона-разведчика – мы хорошо видим разрывы вокруг ребят со всех сторон. Наши пытаются увернуться, но не получается. Кричит один в рацию:

– Мы триста, оба!

– Там справа какие-то кусты, забивайтесь туда, зажгутуйте и перевяжите друг друга. Вам надо разбегаться в разные стороны, добежать до лесополки. Как слышите?

– Слышим, принято. Один тяжёлый, перевязываю.

Однако натовская разведка работает как следует. Засекают наших парней, и сразу следует дроновая атака. Наши фиксируют их на подлёте.

Командир кричит:

– На вас эфпивишки идут, разбегайтесь в разные стороны! Там справа нора есть, быстро!

Хорошо сказать. Только один тяжёлый двигаться не может. По идее, его надо оставить под кустом, а другому бежать к норе. И бежать надо быстро.

– Справа нора, бегом туда!

Повторяет командир. Понятен приказ – надо хотя бы одного спасти. Таков приказ командира. Да не таковы наши мальчишки. Один, который ранен полегче, взваливает на себя товарища и тащит ползком, конечно, понимая, что вряд ли сможет доползти с ним до норы. Дроны хохловские тут как тут, начинают атаковать. И ещё можно, казалось бы, бросить друга и добежать до спасительной норы. Но нет – не бросил. И погибли оба: один спасая товарища, другой – с сознанием, что друг его до смерти остался другом и не бросил, не предал, погибая сам.

– Всё, оба двести. Сказал же – бежать к норе!

Никто в штабе не ответил. Все всё понимали. Делать нечего, надо мне двигаться в часовню.

– Пойду, командир, провожу мальчишек в Царствие Небесное.

– Хорошо, отец.

Имена бойцов: одного – Семён, другого – Артемий. Помяните, кто прочтёт эти строки.

Кто-то скажет: «Ну вот написал, только настроение испортил. Неужели не мог что-то про успехи наших бойцов написать, что-то более радостное?»

Не мог. Не мог не написать про этих ребят. По милости Божией не всегда от меня зависит, что писать. Да и потом – а про них кто напишет? Есть, конечно, успехи везде, и здесь, в те же самые дни, накрывают наши ежедневно как технику, так и блиндажи противника, прорываются штурмовики, отбивают позиции у врага, показывая ежедневно чудеса храбрости. Да, но только не это характерно для нынешней войны. И с той стороны враг не сдаётся, воюет до последнего, зубами держась за каждый сантиметр пространства. Они были совсем недавно такими же русскими людьми. Такими же, пока не предали. Многие, возможно, не осознавая этого, предали Православие, Бога, и некуда им бежать. Предатели есть предатели – конец неизбежен.

Тем не менее они не слабее нас. Дронов у них, как и спецов по БПЛА, гораздо больше. Космическая разведка и навигация на более высоком уровне, оружие гораздо лучше, снарядов и патронов не ограничено, и народа, включая огромное количество наёмников из самых разных стран, не меньше, пока во всяком случае (кто говорит обратное – лукавит, пусть и думая, что во благо). Однако наши побеждают. Побеждают – и всё тут. Продвигаясь где по сто метров, где по нескольку километров, пропитывая, в который раз уже за века, свою родную землю кровью героев, буквально вырывая у врага каждый метр. И ничего с этим никто поделать не сможет.

Всё это гендерно-еретическое сообщество ищет выхода и не находит. По всем их расчётам, они давно должны были победить. Солдаты ВСУ лучше натовских солдат – уже проверено точно. Экономика НАТО в разы мощнее нашей экономики. Однако нет, и не могут понять причины нашего превосходства. И не поймут. Мечта об уничтожении Православия и России очередной раз растаяла в дыме пожаров. Тут как-то бы самим спастись. Однако и это становится всё более призрачным. В чём причина?! – кричат они друг другу в тайне от всех.

А ответ прост и краток. Не буду формулировать его сам, приведу цитату из книги Крымского Митрополита Тихона. Владыка, в свою очередь, приводит слова одного из великих деятелей России. А сказано это было триста лет назад:

«Русское государство имеет перед другими то преимущество, что оно управляется непосредственно Самим Богом, ибо иначе нельзя объяснить себе, каким образом оно может уцелеть».

Любой прочтёт и сразу скажет: «Правда!» И слова эти с неизменным постоянством подтверждаются из века в век. Так что молимся, люди России, молимся.

Иеромонах Варлаам (Карабашев). СВО в 15 км от г. Купянска. Лето 2025 года. Идёт война.